«Скорбь Сатаны» – роман не только о душе, но и о книжном рынке. Корелли очень подробно показывает, как в 1890-х делали литературную славу: через издателей, рекламу, рецензии и библиотеки. И мысль у нее простая и довольно горькая: рынок может продать книгу, но не может сделать ее нужной.
Первая глава – почти учебник о том, как рынок отвергает. Издательские рецензенты возвращают Джеффри рукопись. Добрый издатель объясняет, что книга слишком серьезная и язвительная, и советует написать модную любовную историю. Работу рецензента Джеффри потерял, потому что похвалил книгу врага того, на кого работал его редактор. Оценки в этом мире зависят от чего угодно, кроме самой книги.
Потом Джеффри богатеет, и все меняется. Он предлагает тому самому издателю заплатить за выпуск своего романа. Книгу запускают с огромной рекламой, экземпляры рассылают во все лондонские журналы. Лючио отвозит критику Макуингу пятьсот фунтов «на благотворительность», других критиков зовут на обеды. Хвалебные рецензии выходят одна за другой. Лючио по этому поводу шутит, что дьявол не раз становился издателем.
Джеффри при этом не возмущается, а принимает подкуп как обычную практику, как будто так и должно быть. Это, пожалуй, страшнее самой взятки: человек, который в первой главе презирал рынок за продажность, через несколько месяцев сам считает продажность нормой.
Дальше самое интересное: публика книгу почти не читает. В библиотеках ее приходится долго ждать, и люди теряют интерес. Многие честно говорят Джеффри, что не читали ее. Он сам приходит к выводу, что настоящую славу купить нельзя. Рынок можно заставить говорить о книге, но не заставишь ее читать.
А «Различия» Мейвис, которые критики ругают, расходятся десятками тысяч. Продавец в лавке объясняет Джеффри, что критики не любят ее из зависти, а один рецензент рассказывал, что редактор вычеркивает любую похвалу ей. У Корелли два рынка: рынок критиков и рекламы и рынок читателей. Первый покупается, второй нет.
При этом Мейвис вовсе не презирает деньги. Диана Чесни называет ее отличной деловой женщиной. Разница не в том, что одна пишет ради денег, а другая нет, а в том, что за деньги Мейвис продает книги, а не себя.
Это очень точно попадает в свое время. Летом 1894 года крупные библиотеки перестали покупать дорогие трехтомники, и книги стали продаваться напрямую читателям. Успех теперь решали продажи, а не библиотекари, и Корелли, которую критики не принимали, на этом выиграла. Неудивительно, что Мейвис в романе тоже не любит платные библиотеки, а сама Корелли не рассылала книги на рецензию, ожидая, что журналы купят их, как все.
Противоречие тут очевидное. Корелли ругает рынок, но сама была его главной победительницей. Ее книги продавали массово, с ее портретом печатали календари и открытки. Она противопоставляет «плохой» рынок критиков «хорошему» рынку читателей, но это все равно рынок, и ее собственная мерка успеха – тоже тиражи. Этого она, кажется, не замечает.
И все же главная мысль верная. Внешнее признание можно организовать, а внутреннюю ценность нельзя. Реклама делает книгу видимой, но не делает ее живой. Лючио говорит о книге Мейвис, что в ней есть то, что живет. Этого не купишь, и в этом разница между продуктом и искусством.
Рынок у Корелли – еще одна форма соблазна. Он обещает писателю успех без пути, так же как Лючио обещает Джеффри счастье без труда, и в обоих случаях результат пустой. А то, что действительно живет, находит читателя само, даже если против него все критики Лондона.